Дома смерти. Книга V - Алексей Ракитин

В конце лета было, наконец-то, достигнуто решение о месте проведения судебного процесса. Его перенесли в город Рокфорд (Rockford), административный центр округа Виннебаго (Winnebago), находившийся примерно в 200 км севернее Блумингтона. Защите так и не удалось достичь столь нужного решения о переносе суда в южные округа Иллинойса, малонаселённые и относительно спокойные. Рокфорд оказался в каком-то смысле вынужденным компромиссом. Это был довольно крупный город, численность жителей которого почти в 2,5 раза превышала число жителей Блумингтона [140 тысяч человек в Рокфорде и 57 тысяч в Блумингтоне]. Тем не менее суд в этом городе казался предпочтительнее суда в Блумингтоне — в последнем шансы на оправдание Дэвида Хендрикса представлялись ускользающе малыми.

6 сентября 1984 года, в четверг, состоялось довольно примечательное, хотя и не до конца понятное событие — обвиняемый встретился с глазу на глаз с главным следователем, метафорически выражаясь, с главным своим гонителем прокурором Дозье. Это была очень необычная встреча, которой предшествовали переговоры адвоката Дженнингса с прокурором о деталях того, как она должна будет пройти. Было решено, что разговор без свидетелей будет записываться на магнитофон, и полученную запись прокурор отдаст на сохранение Дэвиду Хендриксу. Имелась договорённость и иного рода — встреча не должна восприниматься как допрос, а значит, обвиняемый может уклониться от ответов на вопросы, которые адвокат порекомендует не обсуждать.

Автор должен признаться, что смысл этой встречи — или её целеполагание, если выражаться точнее — мне показался абсурдным с самого начала, ещё до того, как я прочитал о её содержании и результате. Неужели Хендрикс всерьёз намеревался убедить прокурора Дозье в собственной невиновности и рассчитывал на то, что тот откажется от проведения суда?! Если это действительно так, то ожидания Дэвида нельзя не признать крайне наивными. Если цель была иной, то какой? Расчёт Дозье понять несложно — он до того момента ни разу не разговаривал с подозреваемым, и ему, безусловно, было очень интересно и полезно во всех смыслах пообщаться с Хендриксом непосредственно, без присутствия адвоката. На такой разговор не жаль было потратить час личного времени. Но что двигало Хендриксом, честное слово, я объяснить не могу даже самому себе.

Встреча, начавшаяся ровно в 20 часов, прошла в окружной тюрьме, в одном их допросных кабинетов.

Дозье в самом начале беседы сообщил Хендриксу, что воспитывался в консервативной религиозной семье и хорошо помнит, насколько трудно было совмещать подростковую гиперсексуальность со строгими семейными правилами. После чего заявил, что хорошо понимает Хендрикса, который, наверняка, испытывал схожие чувства. После чего со всей возможной убедительностью произнёс, что твёрдо знает — именно Дэвид и никто иной убил жену и детей, но несмотря на этот тяжкий грех, он — прокурор Дозье — не считает Хендрикса плохим человеком.

Бодрое начало, согласитесь! Хендрикс, выслушав хорошо продуманный монолог обвинителя, спокойно ответил, что не убивал жену и детей. После чего неожиданно заговорил о другом. Он признался, что размышлял о допустимости сексуальной измене жене, хотя никогда ей не изменял. При этом он склонен думать, что гипотетически такая измена рано или поздно состоялась бы. Однако он хотел бы подчеркнуть, что никакого раскаяния или чувства вины эти размышления в нём не сформировали. По его мнению, адюльтер, или, говоря по-простому, супружеская измена — это просто неизбежный аспект жизни в миру любого верующего человека, который не идеален, как и все прочие люди.

Далее между прокурором и обвиняемым последовал довольно странный спор о мотиве приписанного Хендриксу убийства. Дэвид подчеркнул, что всегда считал жену чистым человеком, любящим его и преданным ему, так чего ради её убивать? Любой мотив, приписанный ему стороной обвинения, лишён смысла.

Прокурор на это возразил, сказав, что убийство жены предоставляло ему возможность избавиться от обременительных уз брака, не разводясь формально. Хендрикс указал на бессмысленность такого объяснения, поскольку прокурор приписывает ему готовность избежать меньшего греха, совершив бОльший. Где же тут логика?

Коснулись собеседники и вопроса практического осуществления задуманного обвиняемым плана. Разумеется, обсуждалось это сугубо в гипотетической форме, поскольку Хендрикс не признавал существование подобного замысла. Дэвид уточнил, действительно ли мистер Дозье считает, что он несколько дней вынашивал замысел расправы и остановился в конце концов на убийстве топором, не найдя более гуманного и менее кровопролитного варианта?

Это был хороший вопрос, но Дозье оказался к нему готов и, не моргнув глазам, тут же заметил, что быстрое убийство топором является, вообще-то, довольно гуманным способом умерщвления.

Далее коснулись вопроса, который кратко можно сформулировать так: если Сюзан и детей убивал не Дэвид Хендрикс, то кто? Эта тема действительно была интересна, и тут можно было бы подкинуть господину прокурору несколько идеек, но обстоятельного разговора не получилось. Хендрикс заявил, что по требованию адвоката он не должен касаться этой темы при беседе с прокурором, и на этом обсуждение оказалось закончено.

А после этого произошло то, что мы можем сейчас назвать кульминацией беседы. Хендрикс без какого-либо формального повода вдруг заявил, что в случае закрытия дела на этапе расследования или при вынесении оправдательного вердикта его адвокаты намерены подать иски против полиции и прокуратуры. И после эффектной паузы продолжил свою мысль, заверив прокурора в том, что он выступит в его — прокурора Дозье — защиту, если тот остановит расследование до суда и освободит его из тюрьмы.

Впоследствии Дозье вспоминал, что в первую секунду не поверил своим ушам — им пытался манипулировать человек, обвинявшийся в убийствах жены и трёх детей! Да может ли такое быть?! Этот парень с ненулевой вероятностью может сесть на электрический стул, и тем не менее он великодушно обещает не преследовать прокурора… Серьёзно?! До той минуты Хендрикс казался Рону Дозье здравомыслящим и очень неглупым человеком, прокурор даже усомнился в справедливости своих подозрений в его адрес, но после сделанного Хендриксом предложения он испытал к нему искреннее отвращение. Дэвид показал себя способным прибегнуть к манипулированию посредством кнута и пряника, а подобное отношение никому не может понравиться.

Возникший было психологический контакт оказался мгновенно утрачен. Дозье, конечно же, постарался скрыть пережитые им эмоции и продолжил разговаривать так, словно ничего не произошло.

По окончании разговора он вытащил кассету с записью беседы из магнитофона и передал её Хендриксу. Как своего рода казус можно упомянуть о том, что упомянутый разговор начался и закончился совместным чтением молитвы — это довольно странное действо, особенно если иметь в виду, что один из участников молитвенного стояния намерен отправить другого на казнь, причём даже и неважно, обоснованно или нет. Тут важен сам факт — люди молятся вместе, но при этом один из них деятельно старается посадить другого на электрический стул… И что же это за молитва у них?

Помощник окружного прокурора Брэд Мёрфи

Автор вынужден ещё раз повторить, что не в силах постичь истинный смысл часового разговора главного следователя и обвиняемого. Неужели Хендрикс и впрямь рассчитывал уговорить окружного прокурора снять все обвинения и выпустить его на волю? Почему адвокат не разъяснил Дэвиду бессмысленность этой затеи и нереальность подобного развития событий? Изначально же было совершенно ясно, что подобный разговор ничем Хендриксу помочь не сможет, а вот навредить — очень даже. Собственно, так и случилось…

На следующий день 7 сентября прокурор Дозье собрал в своём кабинете ту часть следственной группы, что наиболее активно работала над расследованием массового убийства в «доме смерти», и рассказал о своей встрече с Хендриксом. Последнего он охарактеризовал как человека умного, внимательного и, несомненно, умеющего вести полемику, что, кстати, характерно для многих, старательно изучавших христианскую религиозную литературу. А «Плимутские братья» изучали Ветхий и Новый заветы очень тщательно. У Хендрикса хорошая речь — грамотная и с отменной дикцией — он демонстрирует высокий самоконтроль и умеет расположить к себе слушателя. Его допрос в суде, если, конечно, Хендрикс станет давать показания, окажется делом непростым. Дозье назвал обвиняемого «сложной мишенью».

В целом же, характеризуя прошедшую беседу, прокурор назвал её